Китайка (kitaika) wrote in tim_burton_ru,
Китайка
kitaika
tim_burton_ru

Category:

Тим Бёртон: "Любовь и жизнь, и смертельные вещи были заложены с самого начала"



Тим Адамс для The Observer, 07.10.2012

перевод kitaika

Возможно, именно одинокое детство способствовало экстраординарной визуальной фантазии режиссёра. Прославившийся такими фильмами, как "Эдвард Руки-Ножницы"и "Битлджус", блистательный художник также известен эстетизацией омерзительного. И его новый фильм, о мальчике, который возвращает к жизни свою мёртвую собаку, не исключение.


Тим Бёртон в саду своего офиса в северном Лондоне. "Люди всерьёз верят, что слышат здесь странные звуки по ночам, но это хорошая атмосфера".
Фото Richard Saker for the Observer.



Готический офис Тима Бёртона в Белсайз-парке северного Лондона века назад принадлежал Артуру Рэкхему, знаменитому иллюстратору "Питера Пена", "Алисы в стране чудес" и "Сказок братьев Гримм". На верхнем этаже, в студии, одно беспокойное богатое воображение сменилось другим. "Наверняка все феи Рэкхема свисали с перекладин, позируя ему," - говорит мне Бёртон, кивая в сторону балок над его головой. Под светом из большого витражного окна, выходящего в запущенный сад иной эпохи, можно с половинной уверенностью сказать, что связки феечек висят здесь до сих пор. "Люди всерьёз верят, что слышат здесь странные звуки по ночам," - замечает Бёртон. "Хорошая атмосфера."

Режиссёр купил это вдохновляющее на труды рабочее место почти сразу после своего переезда в Лондон десятилетие назад. Оно находится в полумиле вверх по дороге от переулка с парой смежных домиков, в которых он живёт с супругой, Хеленой Бонэм-Картер и их двумя маленькими детьми. Сложно было бы наколдовать лучшую сцену для собственных прибыльных фантазий; окровавленные манекены и глазастые протезы и разрозненные скетчи и картины и раскадровки заполняют углы его комнаты, остатки вещичек из "Трупа невесты", "Эдварда Руки-Ножницы", "Кошмара перед Рождеством" и "Сонной лощины" чувствуют здесь себя, как дома. И, в центре всего этого, кудрявясь волосами под осенним солнышком, сидит их создатель.

Бёртон, как известно, не самый велеречивый человек. Его щедрая визуальная одарённость оплачена ценой словесной пиротехники. Слегка пообщавшись, вы быстро поймёте Хелену Бонэм-Картер, дразнившую его "домом заброшенных сентенций". (Он стремится вернуть комплимент, вворачивая нежно-ехидные ремарки об её болтливости, и в этом, как и во многом другом, они составляют идеальную пару.) Бёртон не столь расплывчат в беседе, сколь мимолётен. Половина его фразы уже передаёт смысл, со всеми оговорками и возникшими ассоциациями. Он усердно объясняет, и рад проделать за вас работу по взаимопониманию.

Когда Джонни Депп, третий угол знаменитого творческого треугольника, впервые встретился с Бёртоном, чтобы обсудить Эдварда Руки-Ножницы, его первой мыслью о режиссёре была: "Ему нужно поспать". Бёртон показался актёру "бледным, хрупким на вид человеком с грустными глазами и волосами, пережившим гораздо большее, чем битву с подушкой прошлой ночью". Мысли выражались бешеными жестами рук, "он бесконтрольно водил ими в воздухе и нервно постукивал по столу" или вдруг "смотрел из ниоткуда любопытным взглядом, внезапно осознавшим окружающее". Они договорились, вспоминает Депп, так как могли запнуться и понять друг друга интуитивно.

Беседа приблизительно так и протекает, но особенно это заметно, когда Бёртона просят объяснить происхождение его идей или, ещё хуже - соотнести их с событиями прошлого или настоящего. Он добросовестно старается, делая всё возможное, но ясно, что его фильмы рассказывают свою историю гораздо лучше. По крайней мере, последний, "Франкенвини", хороший тому пример.

В каком-то смысле, "Франкенвини" является фильмом, который Бёртон снимал всю жизнь. Красивая, очень сердечная чёрно-белая кукольная анимация о мальчике в безликом и зловещем американском пригороде, который возвращает свою любимую собаку к жизни, когда-то была первым фильмом Бёртона. Он сделал такую короткометражку 28 лет назад, когда работал аниматором на студии Дисней сразу после выпуска из калифорнийского колледжа искусств. Фильм не увидел свет, так как студия сочла его слишком зловещей сказкой, и вскоре Бёртон уволился. То, что он вернулся на Дисней и сделал это сейчас - после того, как его "Алиса в стране чудес" заработала для империи больше миллиарда долларов, войдя в список "12-и самых кассовых фильмов всех времён" - без сомнения, выглядит, как исправленная оценка. Бёртон хохочет, когда я предполагаю цифру, но не отрицает, что доволен, доведя своё дело до конца.

"Франкенвини" очень важен для меня," - говорит он о фильме, открывающем на днях Лондонский международный кинофестиваль. "Дело в том, что, в начале 1980-х он пришёлся на странный момент истории Диснея. Они сами не знали, что делать в то время. Была целая группа талантливых людей, которым не позволили сделать очень многое. Было что-то шекспировское в том, как старые парни времён "Белоснежки" цеплялись за власть. Я был не особо хорошим аниматором, по крайней мере, не в их традиции, так что получил возможность свободы после года-двух, что я сидел там в комнате и просто рисовал."

Сначала казалось, что мечты Бёртона сбываются. К несчастью, он вырос неподалёку от студии Дисней, в пригороде Лос-Анджелеса, Бёрбанке. Просмотр фильмов, в основном, ужастиков, и попытки самостоятельно их снять, были смыслом жизни подростка. "Было поразительно в 21 год получать деньги за рисование целый день, но после пары лет я чувствовал, что готов уйти, куда глаза глядят. В конце концов они дали мне немного денег на "Винсента" [покадровая анимация, основанная на его собственных впечатлениях от фильмов Винсента Прайса], и после этого я сделал Франкенвини..."

Последнего планировалось показывать в паре с "Пиноккио", но тестовые просмотры убедили исследователей рынка в том, что дети будут травмированы. Предполагалось, что Бёртон должен больше думать о счастливых финалах, что звучало, как угроза. "Через пару лет я чувствовал себя, как Рапунцель - в башне, с перспективой не увидеть больше света дня," - говорит он. "Но кто-то из Warner Bros. увидел "Винсента", и так я получил заказ на "Большое приключение Пи-Ви". Фильм заработал больше 40 миллионов долларов, и больше Бёртон никогда не оглядывался назад (и не беспокоился о сахариновых финалах).

Прыжок от анимации к режиссуре прямого действия был счастливой возможностью общаться с другими людьми. "Думаю, до того момента люди считали, что я глухонемой, или что-то вроде. По чести сказать, я тогда не был великим оратором..." Он умолкает.

Я поинтересовался, откуда появилась история Франкенвини? Все картины Бёртона, с отвратительными архетипами, небрежно-автобиографичные, по крайней мере, в психологическом смысле, но в этом рассказе - движущейся торжествующей истории одинокого детства, преследующего смерть - чувствуется что-то особенно личное. Что заставило его вернуться к ней?

"Для меня это всегда был слепок памяти," - говорит он. "В нём всё основано на тех, кого я знал, сочетаниях разных людей, мест, эмоций, детского поведения - очень реальных, для меня. Это способ применить все воспоминания, каждое чувство, и сложить их вместе."

Одно из любопытных свойств воспоминаний, говорит он, то, что, хоть они и уходят корнями в детство, но, "становясь старше, вы видите более широкую картину событий." Он добавил в контекст беспощадных одноклассников, крадущих эксперимент Франкенштейна с кошмарными последствиями, и вдохновляющего учёного учителя, мистера Закрючкинса (копию покойного друга и учителя, Винсента Прайса).


Оценка Бёртоном своего взросления всегда была довольно осторожной, хотя он никогда особо не отрицал, что его карьера частично построена на эмоциональных лишениях тех лет. (Деталь, выводящая на поверхность сказочный факт - родители замуровали окна в его спальне, оставив лишь щель для света, что привело его к идентификации с героями Эдгара Аллана По, похороненными заживо). До рождения Бёртона его отец был профессиональным игроком в бейсбол, и турагентом – потом. Он хотел быть образцом для подражания сыну, не оправдавшему его надежды.

Бёртон также заявляет, что не поладил с мамой, и, в возрасте 12-и лет, переехал к бабушке, а в 16 жил в собственной квартире, работая и учась в Калифорнийском институте искусств. Вынужденный быстро взрослеть, он впоследствии будто защищает свои детские впечатления от всех желающих. Раньше он сказал немного странное: «Я разговаривал с психоаналитиком, но никогда не обсуждал своих родителей.» В этом фильме мальчик Виктор отказывается играть в бейсбол по увещеваниям отца и запирается на чердаке со своим возрождённым псом – другая форма катарсиса?

«Легко, » - говорит он. «Но родители в фильме больше желаемые, чем действительные. Картинка более позитивная. Мои родители страдали от этой идеи совершенной нуклеарной семьи. И поняли, что это огромное давление, полагаю…»

Собака всегда была более надёжной?


«Ну, у меня была собака, но выглядела она иначе. Мой нарисованный Спарки похож на сердце. Комок сердца. И в этом – эмоция. Собака может быть вашей первой любовью, для меня – была. Безусловно. Такое получишь не с каждым человеком. И не с каждым животным. Но у моего пса были эти душевные качества, и я пришёл в смятение, узнав о его болезни… хотя он прожил больше, чем обещалось. И, думаю, в то время я увидел «Франкенштейна», поэтому всё это – любовь, и жизнь, и смертельные вещи – были заложены с самого начала.»

Смерть, кажется, всегда была близка мыслям Бёртона-взрослого – его ключевые персонажи имеют тенденцию наслаждаться своими смертельными плясками – но было ли таким его первое чувство?

«Конечно, с собакой пришёл сильный призрак смерти, я думаю, » - отвечает он. «Но потом я увидел её в кино. Почти в каждом фильме, что мне нравился, «Дракула» и всё такое. Не понимаю, как родители забывают, что эти вопросы важны для детей. В старых фильмах Диснея есть смерть и ужас, постоянно. Детям это нужно, я считаю. Так они познают мир.»


Там, в замурованной спальне, Бёртон принял идею анимации буквально. Как и Виктор во «Франкенвини», он хотел оживлять вещи. Он жил рядом с кладбищем, и мог гулять там, воображая странных гробокопателей. Оглядываясь назад, он считает своё тогдашнее одиночество немного тревожным. Несмотря на все успехи, ощущение отчуждённости осталось с ним – вместе с противоядием.


«Я начал снимать покадровую анимацию, когда был ребёнком. Берёшь камеру Super 8, делаешь несколько моделей, двигаешь, снимаешь, двигаешь, снимаешь. Вот и всё. Я люблю все формы анимации, но в покадровой съёмке есть что-то особенное: она более реальна и похожа на настоящую съёмочную площадку. Но, думаю, это тоже одинокое и тёмное занятие.»


Фильм кажется заложником этой утраченной невинности: есть ли что-то, что он постоянно пытается вернуть?

«Люди считают, что я застрял в детстве, но это не так,» - говорит он. «Помню, был на выставке Маттиса, и можно было видеть, как он начал с одного, потом попробовал что-то иное, а потом потратил всю жизнь, стараясь вернуться к истокам. Сюрприз. Возможно, факт таков, что действительно свежим взглядом вы можете видеть странность жизни лишь однажды. Думаю, фильмы хороший тому пример. Часто изумляюсь этому, но не особо анализирую…»

Момент истины настал для Бёртона-студента в тот день, когда он решил не рисовать, «как учили», а следовать своей натуре. «Я помню это очень хорошо, как своего рода наркотический опыт. Словно во мне разблокировалась какая-то химия, и я начал рисовать в этой слегка психоделической, свободной манере.»

Все его фильмы до сих пор рождаются в записных книжках, интересно взглянуть на первые линии Человека-Пингвина из «Бэтмана» или Августа Глупа из «Чарли и шоколадная фабрика», или Красной Королевы из «Алисы в стране чудес», определившей внешний вид многомиллионной продукции. Обычно он носит с собой карандаш и бумагу, хотя мог бы и скрывать свою работу в наши дни, под страхом быть пойманным папарацци или поклонниками с айфонами.

«Я использовал возможность просто ходить в супермаркет и рисовать, что хочу, но теперь это сложнее. Скорее, буду сидеть в тёмном углу бара и рисовать в скетч-буке. Иногда, гуляя, я вижу кого-нибудь, персонажа, могу вернуться и зарисовать, если нужно. Но сам факт рисования тоже важен. Это хороший способ успокоиться. Я не особо увлекаюсь технологиями. Не захожу в интернет. Рисование – это дзен; приватность, которую трудно добыть в наши дни.»


Похоже, он и Бонэм-Картер прилагают определённые усилия, дабы не страдать от слишком закрытой жизни. Я живу в миле или двух от них и вижу то одного, то другого в магазине, или кафе, или прогуливающихся по Примроуз-хилл с сыном или дочкой – с волосами, растрёпанными ветром. Бёртон стал родителем довольно поздно, в 45, но, кажется, доволен «удивительными маленькими созданиями», Билли, девяти лет, и Нелл, пяти.

«Сегодня мы отвели дочку в школу в первый раз, всё прошло хорошо,» - говорит он с облегчением человека, познавшего и противоположное. «Когда я впервые привёл туда своего сынишку, все остальные дети шли, а мы отрывали от нас его руки, палец за пальцем, потом ворота закрылись и он завопил, как будто мы его убиваем. У вас появляется уважение к родителям, когда вы становитесь одним из них… и нам повезло, нам помогают, и всё такое.»

У него и Бонэм-Картер есть замечательная возможность отступить на своё пространство в отношениях, сохраняя их в соседних частях смежных домов, которые сейчас отремонтированы. Они любят обшучивать это обстоятельство. «Он наносит визиты, это так мило. Всегда заходит.» - говорит Хелена о Тиме. «С двумя домами мы можем держать свои волосья при себе – а их, посмотрим правде в глаза, у нас обоих предостаточно.» - говорит Тим о Хелене. Бёртон иногда ночами размышляет, и любит расхаживать при этом. Похоже, он нашёл идеальное пространство для своей разросшейся семьи. Однажды он сказал: «Я отношусь к своим фильмам, как к детям-мутантам. Они могут иметь дефекты, странные проблемы, но я по-прежнему люблю их.»

Возможно, эта любовь прошла серьёзное испытание с «Алисой», при работе над странным видом которой было использовано множество компьютерных технологий. Бёртон слегка вздрагивает, когда я спрашиваю об этом. «Никогда не делал ничего похожего раньше. Словно вернуться из дома на фронт. Не думаю, что захочу повторить такое снова. Обычно есть хоть пара человек в кадре, чтобы снять что-то и идти дальше. Но с «Алисой» всё приходилось снимать по отдельности.» Мир компьютерной графики, полагает он, пугающе безграничен для режиссёра. «Вы можете сортировать, делать всё что угодно, хотя есть некоторые элементы ограничений. Я не использовал ни одной конкретной техники. Удивительно, что в конце всё объединилось.»

Телесная природа «Франкенвини» была необходимым утешением. «Так здорово, что вы можете подобрать куклы и прикоснуться к ним,» - говорит он с чувством. «Словно старый фильм, блеск воды с помощью зеркал, съёмки кадр за кадром. Мне нравилась идея вернуться в подобное, это подпитывает дух.»


В карьере Бёртона были времена, когда он втягивался в высокобюджетные проекты Голливуда, словно Верука Солт на фабрике Вилли Вонки. То, что он сопротивлялся и выжил, чтобы рассказать свою собственную сказку, много говорит о его диком, боевом, озорном и непослушном духе. С возрастом, по его словам, он чувствует меньшую, а не большую ответственность. «Это более важно, думаю, чем притворяться,» - говорю я. Тогда он пожимает мне руку и уходит, чтобы сфотографироваться с фальшивым надгробием в своём саду.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments